Мальчик играл в шахматы. У него ужасно разболелась голова, потому что играл он не в своем клубе, таком родном и уютном, что рядом с домом, ну, пусть не совсем рядом, всего лишь две трамвайные остановки, но это ведь недалеко, а играл он далеко в Городе, в клубе, в который пришлось ехать - кошмар - на автобусе, где было много незнакомых мальчиков, а знакомых совсем не было, а тренер куда-то пропал, а мальчик, с которым он играл, был отвратительно конопат и играл французскую защиту за черных, а Мальчик терпеть не мог конопатых людей и еще больше он ненавидел играть белыми против французской защиты, прямо хоть с дэчетыре начинай, а в довершение всего рядом с клубом находился хлебозавод и от него нестерпимо несло запахом свежевыпеченного непонятно чего, отчего у Мальчика сводило внутренности и хотелось прийти на этот хлебозавод, ведь недалеко, и с разбегу прыгнуть на самую верхушку огромного, как в трех толстяках, торта и сидеть в нем долго-долго и забыть про конопатого мальчика, что с остервенением лупил по часам, про французскую защиту и вообще про все на свете.
Хуже всего во французской защите - это черный ферзь на апять, такой же наглый и самовлюбленный, как сидящий напротив конопатый орангутанг, как идиот Лужин, что сидел в школе прямо за спиной у Мальчика и ... ну, много чего, но Лужин идиот, поверьте мне, ладно, что он достает меня, но он достает и Катю, что сидит слева от меня у окна, а если бы Вы видели Катю, то Вы бы поняли, что Лужин идиот, потому что когда Катя наклонялась над тетрадкой по математике, то мир для Мальчика переставал существовать, а особенно если это было уже на последних уроках и в окно, что слева от Кати, светило солнце и тогда мочка Катиного уха была совсем розовой и прозрачной, и на нее свешивалась такая, знаете, прядка, а Лужин... - а Лужин идиот. Поверьте. Но ферзь на апять идиотом не был, и Мальчик это чувствовал, и пешки слева это тоже чувствовали. "Мальчик" - говорили пешки - "мы боимся эту жирную черную тварь. Она вселяет в нас самые худшие предчувствия. Ты должен что-то сделать." Мальчик знал, что он должен что-то сделать, но что он мог сделать? Мальчик был в очках, правое стекло было, как всегда, разбито (разбивалось всегда почему-то правое), но недавно, потому что на нем была всего одна продольная трещина, отчего весь мир, включая ферзя на апять и конопатого гамадрила, разбивался на достаточно неправильное количество частей, которые Мальчик не мог посчитать, да, честно признаться, ему не особенно и хотелось. Обычно сначала оно разбивалось на две части, потом, через несколько дней, появлялись новые полосы, которые шли как вдоль, так и поперек, в результате чего мир вокруг принимал совершенно непонятные очертания, а потом осколки начинали угрожающе шататься и тогда мама мальчика, такая большая и добрая, которая часто вздыхала и пекла неимоверно вкусные пироги с корицей, брала очки в свои теплые руки и несла в оптику. Из оптики они возвращались, сияя неправдоподобно прозрачными линзами и Мальчик был счастлив, потому что мир вокруг начинал громко заявлять о своей целостности, и это было прекрасно, но, к сожалению, как все прекрасное, длилось недолго, ибо мир в своем совершенстве очень далек от шахматной доски, а Лужин, как я уже упоминал, идиот.
Ферзь на апять сидел плотно. Воняло булочками. Конопатый гамадрил что-то ел, крошки сыпались ему на грудь, а в довершение всего к нему подошел его товарищ и они болтали, мешая Мальчику сосредоточиться. Мальчик хотел навалиться на эфсемь, в другое время он так бы и сделал, но болела голова, болел живот, да и ферзь на апять стоял так, словно прекрасно знал про эфсемь, но выглядел от этого еще чернее и самоуверенней, и все это сбивало мальчика с панталыку, и он хотел домой, к теплой маме, к теплым пирогам с корицей, к настольной лампе, что светит таким теплым желтым светом и можно читать Марка Твена и забыть о конопатом гамадриле, об идиоте Лужине, о троллейбусах, а думать только о том, как было бы чудесно заблудиться с Катей в пещере, а потом, разумеется, выползти на поверхность, щурясь от непомерно яркого солнечного света.
Все? Ничья? Нет, нет, зачем ничья? Я хочу на эфсемь, я хочу домой, я хочу, чтобы у Кати все было хорошо, а ничья - зачем ничья? Ферзь, конечно, отвратителен, но ничья - нет, не ничья! Чья. Отложить? Все? Хорошо. Завтра. Тетрадка. Спасибо.
Пальто, школьный ранец - прямо с уроков - шапка. Варежка. Обидно.
Мальчик совсем не знал этого района. В отличие от района, где он жил, где было много людей, высоких домов и трамваев, здесь все было горазо ниже и тише. Поэтому ферзю на апять так уютно - подумал Мальчик.
Мальчики. Незнакомые. Копеек? Каких копеек? Знаете, мальчики, у меня нет копеек. Но у меня есть отложенная партия, правда, там омерзительный ферзь на апять, но это ничего, потому что эфсемь я обязательно вскрою, ведь у меня первый разряд, а еще у меня есть Катя, Вы бы только видели Катю, и еще мне так не нравится этот ваш хлебозавод!
Разбитый нос ничего, только вот затылок болит, потому что шапка упала, прежде чем затылок треснулся об лед (зимой почему-то всегда лед), она всегда падает, мама говорит, что надо завязывать, я обычно завязываю, но только вот почему-то когда завязываю, так ничего и не происходит, а как один раз не завяжу, так сразу какие-то неприятности. Но хуже всего - это очки, потому что хлебозавод опять треснул пополам и усмешка ферзя стала тоже какой-то чрезмерно ехидной. Может, и правда начинать с дэчетыре? Там, конечно, тоже много всякой дряни, но по крайней мере нет французской защиты с этим ферзем на апять.
Очень скользко. И много снега. Мальчик не любил снега, потому что снег был непочтителен и лез за шиворот, а еще налипал на ботинках, но самое худшее - он залеплял очки, а протирать их было очень непросто, потому что стекло норовило рассыпаться, и нужно было все делать очень осторожно, а делать что-то осторожно Мальчик очень не любил.
Проспект. Широкий. Он уходил влево. С левой стороны стояли высокие квадратные здания, в которых горели окна. Много окон. С правой стороны домов не было, но было непонятное, похожее на черепаху здание, Мальчик знал, что это Дворец Спорта, потому что однажды папа привез ему из командировки набор открыток, где были изображены Дворцы Спорта из разных городов и все они были примерно одинаковые, лишь некоторые были чуть более омерзительны, чем другие, но не намного. Мальчик терпеть не мог подарков, которые папа привозил ему из командировок, но папа все равно их привозил и приходилось брать. Хорошо, что мама никогда никуда не ездила, а только сидела на кухне, смотрела в черное окно, а когда Мальчик подходил, то гладила его теплой и мягкой рукой по голове и спрашивала, не хочет ли он кушать. Мальчик кушать не хотел, но очень хотел посидеть рядом с мамой на ее маленькой кухне, и поэтому он садился и ел жареную картошку.
Автобус. Не подскажете? Не помню. Девяносто... не помню. Да, туда. Спасибо. Влезем ли? Влезем.
Мальчик очень любил прижиматься лбом к замороженному стеклу. Если так немного постоять, а потом убрать лоб, то на окне оставалось полупрозрачное пятно, а если его еще чуть-чуть поскрести ногтем, то становилось все совсем хорошо видно и можно было разглядеть надписи Молоко и Хлеб, а еще Консервы и Колбасы. Еще можно было разглядеть черного цвета людей с авоськами, кучи грязного снега вдоль улицы, милиционеров и какой-то храм, про который говорили, что это спортзал. Мальчик был рад наблюдать жизнь, но сверху, как, впрочем и с боков, на него давили люди, они были большие и пахло от них - омерзительно - мокрой шерстью, и мальчик начинал снова чувствовать себя беззащитным перед злобной и противной черной рожей ферзя на апять, который был при этом конопат, засыпан хлебозаводовыми крошками и от которого надо было обязательно защитить Катю, но Мальчик не знал, как это сделать, потому что очки его были снова разбиты, папа в командировке, а Лужин - идиот.
Выходим? Да, здесь. Да, спасибо. Осторожно, скользко.
Ранец постоянно предательски съезжал куда-то к коленям, отчего двигаться было непросто.
Ой. Мне не сюда. Я не здесь.
Большой проспект с большим зданием. ГУМ. Гумгумгум - издевался ферзь. Гумгум. Есть хотелось все больше.
Лучше обратно. Дворец Спорта я знаю, я видел его на открытке. Он только немного отличается от вильнюсского (кажется) и вообще - там я был. Там, правда, очень воняет хлебозаводом и ферзь, но ведь я туда приехал, значит, смогу и уехать.
Вот. Да, сюда, спасибо, я же вижу Дворец Спорта, он же такой же как в Вильнюсе, а в Риге вот совсем другой, мальчик знал про Ригу, потому что бывал там у бабушки и ему очень нравилось кормить чаек прямо с руки из окна бабушкиной кухни на шестом этаже, когда они парили в воздухе. Выхожу ранец держу спасибо. Он, знаете, тяжелый, потому что я из школы дома еще не был и очень хочу есть, а дома пироги с корицей - знаете, как пахнет корица? Между прочим, американцы почему-то во все сыпят корицу, и в кашу, и в мясо и вообще. Вот просто берут, черпают ложками и сыпят. Да-да. Дети гор.
Теперь проспект уходил вправо, здания светились напротив, а рядом был Дворец Спорта, что совсем не такой, как в Риге. Было темно, холодно и снег. Ферзь скалился, но Мальчик старался не бояться ферзя, а думать о Кате, о Гекльбери Финне и об учителе математики с идиотской фамилией Туртурро, которого все ученики почему-то называли Пак, хотя на Пака он был совершенно, по мнению мальчика, не похож, хоть Мальчик и понятия не имел о том, кто такой Пак.
Река. Совсем белая.
Мальчик не хотел в автобус. Он никуда не хотел. Из общественного транспорта он любил только трамваи, но трамваев поблизости совсем не было.
За рекой стояли домики, невысокие и игрушечные. Там обязательно должен ездить трамвай. Ведь не может же он не ездить мимо таких красивых домиков со ставнями, внутри которых обязательно пахнет пирогами с корицей, а под красивым желтым светом в мягком кресле так уютно можено читать "Морского волка" и еще что-нибудь о том, как другим людям тоже было холодно и неуютно. Надо идти - подумал Мальчик. По белой реке. Белой-пребелой. Топ-топ. Неуютно.
Что неуютно? Почему неуютно?
Белое.
Белое - плохо.
Мальчик шел и понимал, что только белое - это неправильно, что дожно быть и черное, много черного, ровно столько же, сколько и белого, но черное было только наверху, наверху все было черное, там был черный ветер, на ногах не стоит человек, а выдувала его скабрезная рожа черного, и тем не менее почему-то конопатого ферзя, и выдувала она его много, даже слишком много, но ферзю было уютно, потому что стоял он на апять, а кто достанет его на апять? Если бы он сделал ошибку и встал на другое поле, то все бы можно было бы еще исправить, но Мальчик уже знал, что в этом мире никто, кроме него самого, ошибок никогда не делает, и не сделает, и надо будет всегда терпеть идиота Лужина, а ведь так хочется, чтобы Катя чаще смеялась, потому что когда она смеется, у нее морщится лоб, а это замечательно.
Черная клетка. Наконец. Мальчик рассмеялся. Это же так просто: апять - это ведь черное поле! Значит, он там! Только руку протяни!!!
Ведь бывает же так, что мир начинает петь? Когда мальчики и девочки вдруг понимают что-то такое, от чего их перестают беспокоить и Лужины, и дебильные папины подарки и даже конопатый черный ферзь и путь домой кажется простым и понятным, потому что вон за тем углом обязательно должна быть трамвайная остановка, ее там просто не может не быть, а на ней обязательно стоит трамвай номер пять, он просто не может там не стоять, потому что прекрасная золотозубая принцесса за штурвалом знает, что Мальчик сейчас подойдет, и не едет, хотя граждане уже возмущаются, но трамвай номер пять ходит редко и Мальчику надо попасть именно в этот, потому что надо поскорее приехать домой есть пироги с корицей и рассказать маме, как он съел ферзя и ферзь ему уже больше ничего никогда не сделает и папа приедет из командировки и привезет что-нибудь очень нужное, чем можно будет поделиться с Катей и - почему бы и нет? - может быть даже и с Лужиным, хоть он и идиот...
Черная клетка. Апять.
Сердце было высоко. Почему кричат люди? Сейчас, сейчас. Сееейчааас (Ленский).
Ферзь все понял. Моментально скукожился и уполз туда, куда уползают ферзи, когда Мальчики начинают Все понимать. Ветер стих. И Мальчик засмеялся, потому что ему наконец-то стало тепло.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
